Антония пришла в себя лишь к вечеру следующего дня. Голова её гудела, по всему телу раскачивались тяжёлые волны, во рту её, казалось, сквозил сухой ветер знойной пустыни, а на сердце притаилось, сжавшись в отвратительный чёрный комок, нечто гадкое, зловонное и несущее дурное предчувствие. Поднявшись на локтях, Антония обнаружила сидевшую возле неё рабыню. Это была та самая девушка, что ухаживала за ней во время пьяного разгула, устроенного Траяном.

— Я чувствую себя омерзительно, Памфила, — вяло проговорила Антония, — и у меня такое впечатление, что я чего-то не помню. Давно ли я сплю? Что произошло?

Памфила стала рассказывать о вчерашнем, и скоро Антонии стало ясно, что она не помнила ровным счётом ничего, кроме факта самого застолья.

— Ты хочешь сказать, что Валерий совокуплялся со мной прямо у всех на глазах? Проклятый Рим! Мраморный свинарник!

— Половина собравшихся, моя госпожа, вела себя таким образом. В любви упражнялись все, у кого пьяное тело было ещё способно на это, — объяснила Памфила тихим голосом, в котором звучала печаль.

— И Траян нисколько не противился этому? О боги! До чего я дошла! Ладно уж такое происходило бы во дворце сумасшедшего Гая, или пусть я была бы сообщницей Мессалины в её оргиях… Как это случилось со мной?!

Антония всегда отдавала себе отчёт в том, что в ней кипел океан сладострастия, и время от времени он накрывал ее с головой, втайне от всех она сходилась с красивыми молодыми рабами. Но ни разу в жизни она не позволила себе распутства на глазах у людей, и теперь, услышав рассказанное Памфилой, она совершенно растерялась, не в силах справиться с поразившей её новостью.

— О Юпитер! Пусть бы я хоть воспоминания об этом сохранила, так нет! Я даже не знаю, как это было… будто ничего вовсе не произошло, словно не жила вовсе…